23 и 24 июня в программе Петра Шепотинника «8 1/2 фильмов» на ММКФ состоится показ картины Амата Эскаланте «Эли», получившей в Канне приз «За режиссуру». О ярком представителе латиноамериканского реализма и его последней работе – Зара Абдуллаева.

Мексиканец Амат Эскаланте принадлежит новому поколению латиноамериканских режиссеров, открывших фестивальным завсегдатаям заброшенную кинематографическую зону, расположенную между западным типом сознания и – архаическим, местным. Это окраинное, совсем не провинциальное кино погружено в обыденную реальность, которая населена персонажами, изнуренными тоской, утратами, пугающим (неизвестностью) будущим.

Медитативная стилистика Лисандро Алонсо и Ариэля Роттера, сдержанное отчаяние Амата Эскаланте и Энрике Риверо, воображаемая жизнь, прорастающая в рутинной повседневности героев Краудии Льосы или Адриана Биньеса, составляют особенности этих, по преимуществу «немагических реалистов». Авторов, выбравших классический метод кинонаблюдения, который одушевляется их отчужденным и ранящим взглядом.

«Эли»

Амат Эскаланте – самоучка, снимающий с пятнадцати лет. В 2005-м он получает приз ФИПРЕССИ (в каннской программе «Особый взгляд») за «Кровь» – странную щемящую историю немолодого охранника в громадном офисном здании. За документацию загадочного отчаяния обывателя, совсем или почти не мотивированного роковыми обстоятельствами сюжета (гибель дочери). Этот охранник сосредоточен на какой-то тайной мысли, скрытых переживаниях и покорно проживает день за днем. На вопрос простодушной жены, почему он плачет – слезы беззвучно текут по его морщинистому лицу – что-то бормочет про нескладную жизнь. При этом не опускается до объяснений. Просто эта обыкновенная жизнь тошнотворно отрегулирована в как бы спасительных ритуалах (работа, секс, телесериалы).

В «Бастардах» (2008) Эскаланте осваивал криминальный жанр, который облагораживал конфликтом мексиканских безработных с брезгливыми «гринго», эксплуатирующими рабсилу. Однако простенькая фабула накалялась режиссером холодным ужасом, а снималась объективистской камерой, исключающей «гуманно-критический» классовый подход и возможность хоть каких-то иллюзий. Оба мира – бедный, богатый – были мечены распадом, затаенной тревогой или укорененным кошмаром.

Сняв «Эли», Эскаланте мало того что попал в официальную программу Канн-2013. Он получил ветку «За режиссуру». Сделав этот выбор, Каваси, Энг Ли, Мунджу и Спилберг, заседавшие в жюри, проявили тривиальную чуткость к фестивальной конъюнктуре, которая почему-то действует (на бессознательном уровне?) даже на таких людей.

«Эли»

Если прежде Эскаланте снимал живое кино, то теперь – умышленное, профессионально вылизанное/смонтированное на контрастах сентиментальности и жестокости, нежности/грубости. А также «экзистенциальных» пейзажей и конструктивистского дизайна фабричных цехов, тихого отчаяния бедняков (Эли, его юной сестры и отца, ставших случайными жертвами криминальной группировки полицейских), и безжалостных сцен насилия во время тренировок спецназа под приглядом настоящего профи, североамериканского офицера.

Этот образчик фестивального кино сделан окрепшей рукой, уверенным глазом режиссера. Нехитрая сюжетная схема (Эли выбрасывает пакеты с наркотиком, спрятанные возлюбленным его сестры, за что членов этой семьи ждет по-разному страшная расправа) как бы осложнена стилистическими изысками изображения. В операторском тщании, а также в смысле изображения травмированных жертв и беспощадных «охотников» за кокаином.

Конечно, содержательную плакатность можно, точнее, удобнее всего квалифицировать как склонность режиссера к абстрактной пластике, которая лишает жесткость и чувствительность «Эли» обертонов или признаков масскульта. На первый взгляд, так и есть. Но «обобщенный» взгляд Эскаланте на красиво снятую страшную мексиканскую повседневность не лишает его фильм искусственности, а героев – одномерности.

«Эли»