Венецианский фестиваль приближается к финалу. Зара Абдуллаева – о вероятном фаворите конкурсной программы, картине Цая Минляна «Бродячие псы» (Jiaoyou/ Stray Dogs). 

Похоже, что лидер на острове Лидо, где Мостра проходит, определился. «Жизнь полицейского» Гёринга вызвала раздражение (не у меня). «Бродячие псы» Цай Минляна – единодушное восхищение. Почему так случилось – слишком важное обстоятельство, чтобы разбираться с ним во время фестивальной суеты и в формате блога. Напишу об этом позже, в бумажной статье.

Разочаровавшись в кино, не имея желания думать о потребностях рынка, отвечать на вопросы, для кого он снимает, и т. д., Цай все же сделал свой последний, возможно, фильм. Хотя, конечно, ему хватает вкуса не зарекаться. Что в «Бродячих псах» необычного случилось для Цая? Прежде всего он довел свой режиссерский метод до предела, до медитативной абстракции, увеличил донельзя длину планов, каждый из которых существует в отдельном и самодостаточном режиме восприятия. Так бывает, когда ты бродишь по павильонам Джардини (выставочному пространству биеннале) и застреваешь то у одной инсталляции, то вперяешься в видео, то стоишь минут десять у фотографии. У Цая получился в некотором роде «тайваньский павильон». Так, например, выбирая натуру – руинированные, перестроенные или бесхозные дома (в них находят ночлег бездомные герои, отец с дочкой и сыном), Цай наткнулся на пейзаж, сделанный углем на стене. Этот безлюдный пейзаж с камнями, горами его страшно возбудил. В нем Цай нашел образ зеркала, отражающего (выражающего) иллюзорность реальность мира, ощущение которого близко персонажам этого фильма. Но, полагаю, не только. Потом Цай узнал имя дотоле неизвестного художника – KaoJunHonn. Он расписывает стены оставленных домов и не хочет выставлять на всяких биеннале свои работы. Но самое поразительное, что его настенный рисунок был вдохновлен фотографией 1871 некоего англичанина по имени Джон Томпсон. Но Као обошелся в своем пейзаже без детей, которые были на фото. Это я к тому веду, что у стенки с этим пейзажем персонаж Ли Кан Шена, неизменного актера Цая, стоит много, много минут. Ровно так же мы, «бродячие псы» выставочных пространств, застреваем у какой-то простенькой фотокарточки, растравливая или наоборот, воспламеняя свою память. Так что Цай, не раз участвовавший действительно в тайваньском павильоне, где в прежние года показывались его короткие, специально к выставке приуроченные фильмы, проделал в «Бродячих псах» эксперимент с персонажами и с публикой в кинозале.

«Бродячие псы»

Зрители идентифицируются со взглядом героя, который смотрит куда-то вдаль, или, будучи созерцателем, вглядывается в картину, висящую на стенке, а точнее, сквозь нее.

Цай едва наметил сюжет, обозначил его пунктиром. Раньше он так резко с повествованием, которое мог взорвать фрагментами мюзиклов и т.д., не поступал. Но кое-что, кроме длинных планов – взглядов геров, тут, тем не менее, происходит. Герой Ли Кан Шена – человек-реклама: стоит на перекрестке с рекламным щитом на длинной палке. Очень это красиво. Он очень беден, живет с двумя маленькими детьми, с которыми моется, стирает белье, чистит зубы в общественных туалетах. Роль женщины отдана тут трем актрисам. Одна уходит из их убежища, другая моет голову девочке в туалете супермаркета, где дети часто тусуются. Она там работает, отбирает отжившие срок годности продукты, которыми кормит не метафорических бродячих собак в очень живописных руинах. Третья спасает детей в ночь бури, когда отец взял их в путешествие по реке. Кто она: мать детей или это все же три разные женщины – знать необязательно. Так уверяет Цай.

Да, люди и псы (животные вообще) имеют схожую судьбу. В тайваньских городских руинах, в заброшенных домах, испещренных глубокими, как морщины (буквально так говорится в фильме), расщелинами, которые многое помнят и могли бы рассказать, живут и фланируют в них, и стоят, всматриваясь за рамку кадра, и плачут свободные бездомные люди и псы.

Нежный, грустный, пьющий отец, обихаживающий детишек, как мать. Приспособленные, несмотря на нужду, не печальные детки, по ночам рассказывающие страшные сказки. Странные женщины, покидающие близких и спасающие их в роковую минуту. Такова «интрига». А содержание, смыслы проявляются в фактуре, в долгих планах и взглядах, в разбивании структуры на отдельные эпизоды, за которыми, собственно, происходят всякие события. Цай же сосредоточен на предъявлении мира «без начала и конца». Но – во фрагментах, когда и повседневные действия (санобработка персонажей, еда) снимаются в реальном времени, и кульминационное отчаяние отца семейства, когда он испугался, что с детьми что-то произошло, и он стал рвать на куски и пожирать кочан капусты, из которого девочка сделала головку куклы.

«Бродячие псы»

Чистая экзистенция, которую Цай запечатлевает на экране, кажущимся (или являющимся) тем зеркалом реальности/ирреальности, – с ним режиссер сравнивает и настенную живопись в каком-то доме, ставшим как бы прозрачным, – раздвигает границы конкретной истории до «бродячего», прошу прощения за каламбур, сюжета о судьбе всех заброшенных живых существ. При всем том не могу избавиться от ощущений, что Цай увлекся «картинками с выставки». Надо пересмотреть.