В поисках новой документальности. Актуальные проблемы документального кино

Мне кажется, все дело в том, что Александром Расторгуевым и Павлом Костомаровым овладела типичная в последнее время документалистская истерия.

Я знаю как минимум трех крупных российских режиссеров-документалистов, которые в каждом пятом документальном фильме невротически усматривают игровое кино. При этом я, тоже не вчера начавшая документальным кино интересоваться, не только не замечаю очевидных для них примет «игровизма», но и вообще не придаю этому значения. Мне все равно, просил ли автор тех, кого он снимает, что-то там изобразить, или послушно следовал за их жизнью. Мне безразлично и то, чему он следовал послушно, — жизни того, кто в кадре, или заранее написанному сценарию. Я давно смирилась с заведомой неправдой (или неизбежной неполнотой правды) любого повествования — визуального или вербального. Про это снят «Гражданин Кейн» — и хватит об этом. Я заключила с автором, в смерть которого в кино не верю, такую конвенцию — что он считает документальным кино, то я и смотрю как документальное. И поэтому у меня лично — в отличие от автора «Документальной лжи» — претензий к киноавторам никаких.

А Расторгуев с Костомаровым, видимо, из тех, кто категорически не хочет смириться с изначальной, «отприродной» субъективностью документального кино. Им противно осознавать (и противно их взыскующим истины натурам), что при визуальной трансляции с виду объективной физической реальности окончательная объективность в ее изображении категорически недостижима. Хроникер, уж извините за общее место, держит камеру так, как считает нужным или как ему сподручно, — и вот уже ракурс отражает только его взгляд на вещи. Да и камера в супермаркете установлена под углом, удобным для наблюдения за покупателями, так что даже она, бездушная, необъективна. И, что хуже всего, она особенно — поскольку установлена предубежденной рукой, рукой того, кто всех без исключения посетителей подозревает в намерении тырить с полок.

Словом, кино, которое называет себя документальным, призвано говорить правду и ничего кроме правды, делать этого не может — теперь этот вопрос исследован всесторонне, на грабли заведомой необъективности «наступлено» неоднократно, и вывод очевиден.

Но именно поэтому и смерть автора в кино невозможна: ракурс взгляда камеры — это вам не вербальное творчество, когда «говорит не автор, а язык как таковой» (Ролан Барт). Тут точно «говорит и показывает» автор.

И как результат: вместо того чтобы врать непроизвольно, в силу природы документального кино, Расторгуев с Костомаровым решили врать осмысленно.

Это только видимость, что они отдали камеру в руки своих персонажей, чтобы достичь повествования от первого лица и умереть в нем как авторы. Они просто решили снять с себя ответственность за онтологическую лживость всех снимающих аппаратов и переложить ее на плечи тех, кто в кадре. И теперь называют этот метод сверхдокументальным и утверждают, что внятность убивает достоверность.

Но при этом чувствующие свою первородную лживость режиссеры зачем-то давали своим действующим лицам какие-то задания, доснимали (не знаю только, чьими руками — собственными или персонажей) что-то недостающее… И все-таки вытянули утомительно путаную, но более или менее читаемую за «достоверностью» историю про три варианта жизненного выбора трех вступающих в жизнь молодых мужчин. Причем историю с моралью: в ней циник-сердцеед оказывается уязвлен в самое самонадеянное мачистское сердце, авантюрист проходит путь воспитания чувств и выбирает верность долгу, филистер остается верен рутинной сытости…

Я почему-то подозреваю, что Сергея Сычева (как и меня) в «Я тебя люблю» раздражает не «сверхдокументальность» проекта, отдающая псевдодокументальностью, а вот эта мешанина, которую умершие в персонажах авторы называют достоверностью. И я согласна с ним — мне тоже тут не хватает именно что автора — того, кто смотрит. И мне безразлично, кто он по «должностному расписанию», на какой он «ставке сидит» — режиссера или персонажа. Документальным кино делает, по-моему, один фактор — насколько уникально то, что снято. Будь то ситуация, реакция персонажа или полет птицы. Документальное кино — это когда то, что снято, больше не случится, никогда не повторится и что никто другой, кроме снимающего вот сейчас, не снимет, не увидит, не заметит, не рассмотрит. Только он-то и важен — снимающий. В этом смысле документальность для меня синоним таланта, личностной неповторимости. А в проекте «Я тебя люблю» таланта нет. Проблема тут в зоне индивидуальных способностей и индивидуального вдохновения, а совсем не метода. Можно сколько угодно морочить граждан сверхдокументальностью, особым доверием к герою, отсутствием дистанции между снимающим и снимаемым, но те, кто все это снял, — люди без огонька. И потому я вижу за распиаренной по киноклубам и киноквартирникам сверхдокументальностью одну нечленораздельную мешанину, бормотание тех, кто лишен собственного взгляда. И мне примитивно жалко, что двое способных людей отдали камеру этому коллективному «человеку толпы». И наступила уже не смерть автора, а смерть героя.

Именно это делает «Я тебя люблю» не то чтобы документальной ложью, а экспериментом по возвышению ничтожного. Потому что ведь и правда: отдельное обаяние документалистики в том, что герои ее живут на самом деле, существуют физически вот в этих самых снятых обстоятельствах, но при этом герой все-таки должен стоить съемки. Должен что-то значить.

…Александр Расторгуев сейчас, говорят, работает над так называемым making-of (по-нашему — фильмом о фильме) проекта Федора Бондарчука «Сталинград». Разработка богатейших месторождений лжи осмысленной таким образом продолжается.